Основные тенденции развития русской бытовой и сатирической прозы XVII века - Русский язык и литература - Дипломные работы

Информация о документе

Цена	9000UZS
Размер	67.6KB
Покупки	0
Дата загрузки	30 Сентябрь 2019
Расширение	doc
Раздел	Дипломные работы
Предмет	Русский язык и литература

Основные тенденции развития русской бытовой и сатирической прозы XVII века

Купить

Основные тенденции развития русской бытовой и сатирической прозы XVII века План Введение Глава 1. Особенности развития русской литературы XVII века. 1.1. Изменения в жанровой системе. 1.2. Рост индивидуального авторского начала. 1.3. Социальное расширение в стихотворстве. Глава 2. Бытовые повести XVII века. Глава 3. Сатирическая литература. Заключение. ВВЕДЕНИЕ «Мы ждем большей отдачи со стороны ученых-филологов в подготовке новейшей эффективной методики преподавания узбекского языка, разработке курсов интенсивного обучения государственному языку… Вместе с тем этот процесс должен органично сочетаться и с всесторонним развитием русского языка и языков других народов, населяющих нашу республику. В данной аудитории излишне, думается, подробно останавливаться на том, что русский язык в силу об

искусства, литературы своего народа, а также других народов. В частности, особая роль принадлежит и древнерусской литературе, которая является основой всей последующей русской литературы, охватывающая семь веков развития – X - XVII века. В этом отношении мы можем рассмотреть литературу XVII века, получившей название литературы нового времени. Приступая к изучению древнерусской литературы, необходимо учитывать ее специфические черты, отличные от литературы нового времени. Актуальность данного исследования определяется вниманием современного литературоведения к истокам русской литературы – древнерусской литературы, а именно к XVII веку. Предмет исследования – русская бытовая и сатирическая повесть XVII века. Цель данной выпускной работы - рассмотреть основные тенденции развития русской бытов

новаторства писателей в создании произведений бытового и сатирического направлений. Структура работы - работа состоит из введения, трех глав, заключения и списка использованной литературы. В русской литературе XVII века произошли существенные изменения, вызванные в конечном счете зарождением в русском обществе буржуазных отношений. Литература все больше и больше проникается интересами низших слоев русского общества, ее содержание становится разнообразным, расширяется жанровый состав, современность оттесняет на задний план историческую и легендарную тематику. Процесс «обмирщения» древнерусской литературы в XVII веке, т.е. ее постоянном освобождении от опеки церкви, религиозная идеология сказался в трансформации такого устойчивого жанра, как житие. В XVII веке житие постепенно превращается в

Глава 1. Особенности развития русской литературы XVII века. Все семь веков древней русской литературы долгое время представлялись в слабо расчлененном виде. Хронология многих произведений не была установлена, особенности отдельных периодов не были выявлены. Поэтому очень часто древнерусские литературные произведения охотнее рассматривались в общих курсах древней русской литературы по жанрам, чем в хронологическом порядке. Решительный переход к историческому рассмотрению древней русской литературы стал возможен тогда, когда успехи в изучении истории русского летописания позволили уточнить не только датировки летописей и летописных сводов, но и хронологию заключенных в них многих и многих литературных произведений. История летописания расставила отчетливые хронологические вехи. В

Между древней русской литературой и новой существует решительное различие в темпах и типе развития. Давно уже было обращено внимание на то, что средневековые литературы развиваются медленнее, чем литературы нового времени. Одна из причин состоит в том что писатели и читатели не стремятся к новому как к таковому. Новое для них не является само по себе некоторой ценностью, как это типично для XIX и XX вв. Писатели и читатели нового времени ищут новизны — новизны идей, тем, способов выражения и т. д. Произведение новой литературы воспринимается его читателями во времени. Для читателя нового времени далеко не безразлично — когда создано произведение: в каком веке и в каком году, при каких обстоятельствах. Для читателя современной нам, новой литературы ценность произ

наличествующих в читательском обиходе. Литература не уходит вперед от самой себя—она растет, как растут плоды, питаясь соками всей уже существующей в читательском обиходе литературы. Новые редакции старых произведений участвуют в этом росте. «Неподвижность» способов изображения соответствует вере в неподвижность и неизменяемость мира. Создание нового свидетельствовало бы о несовершенстве мира. Задача автора состоит в том, чтобы выявить в мире вечное, неизменяемое. В казуальных связях для средневекового автора просвечивает иной план, более глубокий и неизменяющийся. Художественный метод нового времени, при котором автор стремится к наглядности, конкретности и к индивидуальному, требует обновления художественных средств, их «индивидуализации». Абстрагирующий же метод средневековья,

по мере изменения самой действительности. Нет «вечных» правил и законов, по которым развитие совершается. Только изучая движение литературы, мы можем понять и ее национальное своеобразие. Национальное своеобразие литературы состоит не только в неких постоянных признаках содержания и формы, отличающих ее от других национальных литератур, в неких неизменных идеях, настроениях, эмоциональном строе или моральных качествах, сопутствующих всем произведениям этой литературы. Русская литература — часть русской истории. Она отражает русскую действительность, но и составляет одну из ее важнейших сторон. Без русской литературы невозможно представить себе русскую историю и, уж конечно, русскую культуру. И вот на что следует при этом обратить особое внимание. Чел

литературами Запада, но и в том, что это знакомство в результате внутренней подготовленности русской литературы смогло принести обильные плоды. 1.1. ИЗМЕНЕНИЯ В ЖАНРОВОЙ СИСТЕМЕ Изменения, которые подготавливаются в XVII в., обязаны главным образом решительному расширению социального опыта литературы, расширению социального круга читателей 1 и авторов. Прежде чем отмереть, средневековая жанровая структура литературы крайне усложняется, количество жанров возрастает, их функции дифференцируются, и происходит консолидация и выделение литературных признаков как таковых. Чрезвычайно расширяется количество жанров за счет введения в литературу форм деловой письменности, которым, в отличие от предшествующего времени, все больше и больше придаются чисто литературные функции. Кол

раньше. Частично литературные произведения создаются при дворе Алексея Михайловича или в Посольском приказе, но они выражают точку зрения среды придворных и служащих, а не выполняют идейные задания правительства. Здесь, в этой среде, могли быть и частные точки зрения или, во всяком случае, известные их варианты. Таким образом, огромные официальные жанры — «левиафаны», типичные для середины XVI в. с его стилем «второго монументализма», в XVII в. отмирают. Зато в жанрах усиливается индивидуальное начало. Автобиографические элементы проникают в исторические сочинения, посвященные событиям «Смуты», в жития, и во второй половине XVII в. появляется уже жанр автобиографии, вобравший в себя и элементы житийного жанра и исторического повествования. Главный, но не единс

столько заинтересованы в том, чтобы прославить святого или святыню, сколько в том, чтобы подкрепить авторитетом чуда свою политическую точку зрения, свои обличения общественных пороков, свой политический призыв к действию. Перед нами один из характерных для XVII в. примеров начавшегося процесса секуляризации церковных жанров. Таковы видения протопопа Терентия, «Повесть о видении некоему мужу духовну», «Нижегородское видение», «Владимирское видение», видение поморского крестьянина Евфимия Федорова и многие другие. Большое значение для образования новой структуры литературных жанров имело разделение научной литературы и художественной. Если раньше «Шестоднев», «Топография» Козьмы Индикоплова или «Физиолог», как и многие другие произведения «естественнонаучного характера», имели рав

переводчиками, знакомыми с сложным существом переводимого сочинения. Происходит новый прилив в литературу деловых жанров: жанров делопроизводственной письменности. Но, в отличие от использования в литературе деловых жанров в XVI в., новое использование их в XVII в. отличалось резко своеобразными чертами. До появления демократической литературы в жанры деловой письменности вкладывалось литературное содержание, которое не ломало самые жанры. В демократической же литературе деловые формы письменности употребляются иронически, их функции резко нарушены, им придано чисто литературное значение. Деловые жанры употребляются пародически. Сама деловая форма является одним из выражений их сатирического содержания. Так, например, демократическая сатира берет реально существовавшую

литературе имеет типичный для XVII в. «разрушительный» характер. 1.2. РОСТ ИНДИВИДУАЛЬНОГО АВТОРСКОГО НАЧАЛА Историки литературы обычно представляют себе эмансипацию личности в литературе XVII в. как эмансипацию поведения действующих лиц произведения. Герои начинают нарушать старозаветные нормы, выработанные в русском быту предшествующих столетий. Эмансипацию личности видят в образах Аннушки и Фрола Скобеева, в их «вольном поведении». Эмансипированными личностями представляются и Савва Грудцын, и девица из «Притчи о старом муже и молодой девице», и даже герой «Повести о Горе Злочастии» — безымянный молодец. Все эти молодцы и девицы не слушаются родителей, не следуют нормам поведения, предписывавшимся старозаветным укладом жизни. Дело, однако, не в появлении св

Древней Руси гораздо большую роль, чем авторское начало, играл жанровый признак. Каждый литературный жанр имел свои традиционные особенности художественного метода. Особенности художественного метода, присущие тому или иному жанру, вытесняли индивидуальные авторские особенности. Один и тот же автор способен был прибегать к разным методам изображения и к разным стилям, переходя от одного жанра к другому. Пример тому — произведения Владимира Мономаха. Летопись его «путей» (походов) и «ловов» (охот) составлена в летописной манере (по художественному методу и по стилю). Совсем иной художественный метод и иной стиль в нравоучительной части «Поучения». Здесь перед нами художественный метод церковных поучений. Письмо к Олегу отличается и от того и от другого — это одно из перв

считается ни с этикетом власти, ни с этикетом литературы. Его ораторские выступления, дипломатические послания, письма, рассчитанные на многих читателей, и частная переписка с отдельными лицами всюду выявляют сильный неизменный образ автора: властного, ядовитого, саркастически настроенного, фанатически уверенного в своей правоте, все за всех знающего. Это сильная личность, но жестоко подавляющая другие личности, личностное начало. События «Смуты» начала XVII в. перемешали общественное положение людей. И родовитые, и неродовитые люди стали играть значительную роль, если только они обладали способностями политических деятелей. Поэтому и официальное положение автора не стало иметь того значения, что раньше. Вместе с тем каждый автор стал стремиться к самовыявлению, иногда самооправд

монастыря Игнатий Иевлевич[1]. Автобиографическими элементами полны стихи Симеона Полоцкого и справщика Савватия. Если профессиональные писатели-ремесленники появляются уже в XV в. (Пахомий Серб), то теперь, в XVII в., появился тип писателя, осознающего значительность того, что он пишет и делает, необыкновенность своего положения и свой гражданский долг. Самосознание писателя в XVII в. стоит уже на уровне нового времени. Рост самосознания автора был только одним из симптомов осознания в литературе ценности человеческой личности. 1.3. СОЦИАЛЬНОЕ РАСШИРЕНИЕ В СТИХОТВОРСТВЕ Силлабическое стихотворство тоже связано с процессом социального расширения литературы, но расширения совсем в другую сторону — в сторону создания «литературной элиты»: профессиона

резкости. В стихотворной форме можно было отговорить адресата от женитьбы, попросить деньги взаймы, похвалить и восхвалить адресата, не слишком роняя своего достоинства. Это «личина», которой автор выказывает свою ученость, свое мастерское владение словом. Силлабическое стихотворство служило также педагогике, поскольку в педагогике XVII в. большую роль играло заучивание наизусть. В стихотворениях Симеона Полоцкого — те же темы и мотивы, что в прозаических «прикладах», включавшихся в такие переводные сборники, как «Римские деяния», «Великое зерцало», «Звезда пресветлая», но поданные читателю с оттенком эмоциональной отчужденности. В силлабическом стихотворстве был элемент игры. Оно не должно было настраивать читателя эмоционально, а больше — удивлять его словесной ловкос

стихотворной формой только в жанрах народного стиха. Именно от народного стиха с его лирическими жанрами ведет свое начало русская поэзия. Жанры проникшего в письменность народного стиха строже согласуются с поэтичностью задания. Таковы лирические песни Самарина- Квашнина ( или стихотворная «Повесть о Горе Злочастии», в которой жанровые особенности представляют собой не свойственное самой народной поэзии необычное соединение признаков лирической песни, духовного стиха и былины. Рост личностного начала во всех сферах литературного творчества, развитие изобразительности, эмансипация вымысла, расширение круга читателей, появление народной литературы — все это было симптомом зарождения новой литературной системы, системы, отошедшей от средневекового типа. XVII век был веком

Возникает сатира и сатирические жанры. Появляется систематическое стихотворство и многочисленные стихотворные жанры. Зарождается театр и драматургия с ее особыми жанрами. Фольклор осознается как особый вид словесного творчества и начинает записываться. Вместе с тем возникают первые книжные подражания фольклору и его жанрам: песни, записанные для Ричарда Джемса, лирические песни Квашнина-Самарина, «Повесть о Горе Злочастии». Разнообразятся исторические жанры, которые все больше и больше входят в развлекательное чтение. Появляются историко- фантастические повести вроде «Сказания о начале Москвы», летописи приобретают характер связного исторического повествования, не только рассказывающего об истории той или иной области (например, Сибири), города, исторического лица, но и осмысляющего эту ис

новое отношение к человеческой личности, которое принес с собой Ренессанс. Термин этот не следует понимать в том смысле, что средневековье держало личность в плену, скованной, порабощенной и т. д. Средневековье имеет великие заслуги перед человеком. Как член корпорации — церковной, феодальнодворянской, ремесленной или даже крестьянской — человек получил в средние века не только обязанности, но и права. Сравнительно с предшествующим временем и предшествующими правами средневековье внушило человеку уважение к самому себе и даже самые обязанности человека по отношению к государству, церкви или феодалу облекло в формы «служения», высокого долга, священной и исконной, вечной обязанности. 1 Народные восстания были не только формами протеста против чрезмерной эксплуатации или борьбы за

законодательства. Ренессансные отступления от средневекового понимания человека заключались в том, что в них отразилось новое отношение к корпорации. Человек стал ценен независимо от своего места в обществе, независимо от корпорации. Здесь уже сказывается и новая идея равенства всех людей — по существу, идея антифеодальная. Глава 2. Бытовые повести XVII в. Во второй половине XVII в. жанр повести занял ведущее положение в системе литературных жанров. Если древнерусская традиция обозначала этим словом любое "повествование", то, что в принципе рассказывается, повесть как новый литературный жанр наполняется качественно иным

содержанием. Его предметом становится индивидуальная судьба человека, выбор им своего жизненного пути, осознание своего личного места в жизни. Уже не так однозначно, как раньше, решается вопрос об авторском отношении к описываемым событиям: голос автора явно уступает место сюжету как таковому, а читателю предоставляется самому сделать вывод из этого сюжета. "Повесть о Горе-Злочастии" – первая в группе бытовых повестей XVII в., открывающая тему молодого человека, не желающего жить по законам старины и ищущего свой путь в жизни. Эти традиционные законы олицетворяют его родители и "добрые люди", дающие герою разумные советы: не пить "двух чар за едину", не заглядываться "на добрых красных жен", бояться не мудреца, а глупца, не красть, не лгать, не лжесвидетельс

выбора своего пути: Молодец, как и Блудный сын Симеона Полоцкого, в итоге возвращается к родительскому укладу. Заповеди в начале пути и монастырь в конце – знаковые точки этого уклада. Принципиально новой чертой "Повести о Горе-Злочастии" можно считать образ главного героя – безымянного Молодца. Молодец – фольклорный герой по происхождению, обобщенный представитель молодого поколения. Отсутствие имени – существенная характеристика, т. к. именно это отсутствие является показателем начального этапа перехода от традиционного древнерусского героя к герою нового времени. Автору важно подчеркнуть именно обобщенность, принципиальную неконкретность этого образа, и он прибегает для этого к традиционному фольклорному взгляду на героя. Мы не знаем многих внешний обстоятельств его жизни. Где о

оказывается способной к саморазвитию, причем это саморазвитие может совершаться как от зла к добру, так и от добра ко злу, а кроме того, и это очень важно, развитие человеческой личности может совершаться безотносительно к добру и злу. "Повесть о Горе-Злочастии" имеет своим героем только одного человека. Это монодрама. Все остальные действующие лица отодвинуты в тень и характеризуются автором через множественное число, которое наиболее отчетливо противопоставляется хоть и обобщенной, но в то же время принципиальной "единственности" главного героя ("отец и мать", "други", "добрые люди", "нагие-босые", "перевощики"). Только в начале повести говорится об одном "милом друге", который его обманул и обокрал. Но этот единственный, кр

вступает на опасный путь соблазнов вовсе не потому, что в мире есть зло и дьявол не дремлет, а потому, что независимо от существования вне человека начал добра и зла само сердце человеческое способно избирать тот или иной путь, а при "неполном уме" и "несовершенном разуме" неизбежно склоняется ко злу, к непокорству, к соблазнам и прельщениям. В целом развитие Молодца идет скорее ко злу, чем к добру, хотя в конце концов он и является в монастырь, чтобы постричься. Но постриг его вынужденный – это не душевное возрождение к добру, а простая попытка убежать от Горя. Горе остается сторожить его у ворот монастыря, и еще неизвестно, не овладеет ли оно им вторично. Впрочем, вопросы добра и зла отступают в повести со своего традиционно первого места на второй план. Автор повести не

конкретики. Рассказ о Молодце и Горе ведется принципиально обобщенно, без называния конкретных мест и при полном отсутствии индивидуализации героя. И это было важно для неизвестного автора этой повести, т. к. он стремился представить читателю путь молодого поколения в целом, жизненный выбор не конкретного, а обобщенного героя. "Повесть о Савве Грудцыне" дает действующим лицам русские, реальные имена и располагает события в конкретной географической, бытовой, этнографической среде. Действие в ней вполне подчинялось купеческой обстановке определенной, близкой читателям эпохи. Савва Грудцын предстает перед читателем в окружении многочисленных подробностей и деталей. В начале повести прослеживаются торговые пути отца Саввы из Казани в Соликамск, Астрахань или даже за Каспийское море. Р

стерты все письмена. В результате Савва раздает все имущество и постригается в монахи. Итак, как и в "Повести о Горе-Злочастии", герой после длительных испытаний приходит к традиционным ценностям. И все же сюжетной традиционностью не исчерпывается содержание этой повести. В.В. Кожинов отметил переплетение в ней жанровых признаков старой учительной проповеди с новой психологической повестью и даже романом. Путешествия Саввы по всей Русской земле мотивируют бытовые зарисовки купеческой жизни; его участие в военных действиях переводят повествование в пласт воинской повести, тема греха и раскаяния (пожалуй, все-таки основная) решается в духе традиционной легенды о чуде. И эта жанровая неоднородность – самая яркая черта "Повести о Савве Грудцыне" как явления литературы переходно

видит самого юношу. Явление этого скорого на помин дьявола во многом похоже на явление Горя-Злочастья. Ничего ужасающего в образе беса нет, чудесное приобретает самый обыкновенный, даже заурядный вид. При всей своей сюжетно- функциональной близости к образу Горя "Повести о Горе-Злочастии", в художественном отношении это уже совершенно другой образ: на смену фольклорному обобщению приходит литературная бытовая конкретика. Недаром было замечено, что бес "Повести о Савве Грудцыне" отчасти предвосхищает "партикулярного" черта Ивана Карамазова у Ф.М. Достоевского. Автор "Повести о Савве Грудцыне" долго не позволяет Савве догадаться, что он имеет дело с бесом. Даже данное "названному брату" "рукописание" не заставляет его предположить неладное, даж

последствий своего греха. Эти передвижения мотивированы вовсе не купеческими делами, а лишь непоседливостью, на которую его толкает слуга-дьявол. С точки зрения нравоучительной в "Повести о Савве Грудцыне" много лишнего. Вполне было бы достаточно того, что Савва в отплату за свое рукописание возвращает себе любовь жены Бажена Второго. Однако Савва вместе со своим другом-бесом путешествует, переезжает из города в город, совершает воинские подвиги под Смоленском. Продажа души черту становится, таким образом, сюжетообразующим моментом. Савве нужна от дьявола не одна услуга, а много услуг, необходима постоянная помощь – именно поэтому бес принимает обличье слуги или помогающего ему "названного брата". Сюжет усложняется. Помощь дьявола становится роком, судьбой, долей, и Савва о

к жене Бажена Второго послужила поводом к союзу Саввы с дьяволом. Однако после того как мнимый брат выполнил свое обязательство, сюжет развивался далее по своим внутренним законам, независимо от достаточно жесткой схемы религиозной легенды, первый узел которой был уже полностью исчерпан. Конкретные причины обращения человека к помощи князя тьмы, как отмечают исследователи этой темы в мировой литературе, чрезвычайно разнообразны. В апокрифической литературе Адам, полагая, что земля принадлежит дьяволу, заключает с ним пакт, чтобы иметь возможность работать на земле. Согласно другому апокрифу, Адам дает расписку, чтобы вернуть свет, утраченный после изгнания из рая. Еще по одному апокрифу, Адам вступил в союз с дьяволом за то, чтобы тот избавил Каина от "12 глав змеиных", которые от

Не меньшее значение имеет идея ограниченности бесовской силы и зависимости результатов ее воздействия от душевного склада человека. Согласно этой идее, более отчетливо выраженной в "Маге-чудодее" Кальдерона, менее – в "Повести о Савве Грудцыне", на вечные муки обречен лишь тот, в ком нет внутренней борьбы между добром и злом. Помощь Богоматери и святых вознаграждает за эту победу или даже за предпосылки этой победы в душе самого человека. По мысли Кальдерона и в какой-то мере по мысли автора "Повести о Савве Грудцыне", свобода воли позволяет человеку, как бы низко он ни пал, найти в себе силы сбросить непомерный груз зла и пороков и восстановить свое человеческое достоинство. Стилистически же "Повесть о Савве Грудцыне" написана еще в старой манере. Трафаретн

"улыбаясь". В языковом же отношении речи Саввы, беса, Бажена Второго, его жены, главного сатаны и прочих не различаются между собой. "Повесть о Фроле Скобееве", представляющая третий этап в процессе эволюции бытовой повести в русской литературе XVII в., обычно характеризуется исследователями как оригинальная русская новелла. Посвященная все той же теме самоопределения молодого поколения, она, в отличие от всех предшествующих повестей, решает ее принципиально антитрадиционно. Это – русский вариант европейского плутовского романа. В "Повести о Фроле Скобееве" отсутствует древнерусская книжная и фольклорная традиция, столь сильная в более ранних повестях. Фрол Скобеев – представитель нового поколения, добивающийся успеха именно благодаря отказу от традиционной морали:

серьезные подозрения, что автор не очень сочувствует драме, совершившейся в семье стольника, и не без восхищения смотрит на проделки своего героя. Но поймать автора на слове, обвинить его в сочувствии пороку было невозможно. Новая и весьма примечательная черта повести – это отказ от традиционных литературных способов повествования, полное изменение повествовательного стиля. Стиль авторского повествования близок к стилю деловой прозы, приказного делопроизводства. Автор дает показания на суде в большей мере, чем пишет художественное произведение. Он нигде не стремится к литературной возвышенности. Перед нами непритязательный рассказ о знаменательных событиях. Весьма показательные результаты дает сопоставление начальных фрагментов двух повестей: "Повесть о Савве Грудцыне" Хощу убо вам

1680 году в новгородском уезде имелся дворянин Фрол Скобеев; в том же Новгородском уезде имелись вотчины столника Нардина Нащекина; и в тех вотчинах имелась дочь ево Аннушка и жила в них. И проведав Фрол Скобеев о той столничьей дочере и взяв себе намерение, чтоб вызыметь любление с тою Аннушкою; токмо не знает, чрез кого получить видеть ея; однако же умыслил опознатца тои вотчины с прикащиком и стал всегда ездить в дом ево, прикащика. И по некоем времени случился быть Фрол Скобеев у того прикащика в доме, и в то же время пришла к тому прикащику мамка дочери столника Нардина Нащекина, и усмотря Фрол Скобеев, что та мамка живет всегда при Аннушке. Было бы, однако, ошибочно не видеть за этой внешней непритязательностью довольно своеобразного искусства рассказа. В этом отношении яркой показат

предшествующего времени — у летописцев, у Даниила Заточника, в публицистических жанрах, в полемических произведениях. Но сатира, как литературный жанр, впервые появляется в посадской среде в период обострения ее враждебного отношения ко многим сторонам общественного строя Русского государства. Оппозиция лишь в исключительных случаях выливалась в форму народных восстаний: соотношение реальных сил и отсутствие организации мешало открытой борьбе с правящими верхами. Нарастание сопротивления власти со стороны широких масс населения сказалось и в увеличившемся количестве судебных дел по «слову и делу государеву», в которых открывался индивидуальный или групповой протест против феодальной эксплоатации. «Воровские письма» — агитационные воззвания, называвшие главных виновников злоупотреблений, из

Тематика сатир XVII в. разнообразна, но при этом она неизменно касается наиболее уязвимых мест московского феодально-крепостнического строя. Резкая сатирическая направленность против фактов широкого общественного значения характеризует эту литературу. Сатиры XVII в. берут типичные явления, а не мелкие случайные факты, и этим объясняется стойкость интереса к ним читателей. Как литературный жанр, эта сатира выделяется формой пародии, которую она использует чаще всего. Связь с книжностью предшествующих веков в сатире XVII в. осуществляется мастерским пародированием хорошо знакомых читателю литературных и нелитературных форм. Ссылки на конкретные исторические факты, географические имена, упоминаемые в сатирах, показывают, что они возникали одновременно и в Москве, и в отдаленных от нее м

давалось разрешение вести на площади делопроизводство под наблюдением особого старосты. Двое посадских из Вологды били челом: «Мы оскудели от пожаров и от медной деньги [медная реформа 1662 г., окончившаяся народным восстанием], торговать, промышлять и кормиться стало нечем, а кормятся на Вологде в писчей избушке площадным письмом посадские оскуделые люди; вели, государь, нам кормиться площадным письмом с площадными подьячими вместе и выписныя деньги с ними делить поровну, чтоб нам впредь твоих податей и служб не отбыть и вконец не погибнуть». Уездным крестьянам обязанность писать челобитные, «крепости», «записи» и другие документы выполняли церковные дьячки. Когда их выбирали «миром», то в «записи» им поручалось «у наших всяких мирских дел у письма быть всегда готову». Можно предполагат

Обнищание во второй половине XVII в. посадской массы, разоряемой «богатыми мужиками», дало тему «Азбуки о голом и небогатом человеке». К середине XVII в. тяглые слои посада вместе с крестьянством, малоземельными и безземельными служилыми людьми и младшим духовенством были настроены резко оппозиционно к правящим кругам, распоряжения которых довели малоимущее население до полного обнищания. В посаде общее возмущение вызывало неравномерное распределение тягла, производившееся выборными «излюбленными головами» или старостами в ущерб интересам «молодших» людей. Правом раскладывать по своему усмотрению повинности посадские богатеи распоряжались бесконтрольно, и население отвечало на экономический нажим то открытыми выступлениями, сопровождавшимися агитацией с помощью «воровских писем», то че

Тверь, просит: «а дворишко Московской не продался, купца вскоре нету. Милосердый государь, пожалуй меня, сироту своего, не вели, государь, с таво моево дваришка имать своей государевой подати и городовой доделки, чтоб мне, на двое платя, в конец не погибнуть». У «бедной вдовы Устюжанки» все имущество «взял силно Яков Иванов сын Пахолок неведомо почему, владеет и по се число... а я, бедная вдова, в ево насилстве помираю голодною смертию и волочюся меж двор». Сильные люди, как показывают такие челобитные, «дают за приставы, держат в железах и мучат из своих нажитков, а прошают себе многих посулов и поминков», «сбивают со двора», «вымучивают кабалу», а потерпевшие «скитаются меж двор...» «Азбука о голом и небогатом человеке» в форме «толковой азбуки», известной в русской литературе с XI в.

«богатым мужиком» «голому человеку» не под силу, как и в действительности оградить себя посадскому «молодшему» человеку от произвола богатеев было трудно. Отсюда — безнадежный пессимизм «истории о голом»: «На што живот мой меня позорит, не лутче ль живота смерть мне принять»; единственный выход — «уйти воровать, так скорея меня повесят», печально заключает свои мысли герой, вспоминая тех неудачников, которые в XVII в. уходили к «ворам» (на юридическом языке XVII в. так назывались всякого рода нарушители законов, в том числе и бежавшие от феодальной эксплоатации на окраины крестьяне, посадские и другие неимущие), занимая открыто враждебную по отношению к правительству позицию. Монополия на кабацкие откупа, отдававшая массу населения в руки целовальников, вызывала резко враждебное отноше

пошлинами, составлял около 90% государственного дохода. Для сбора прибыли с кабаков целовальникам предоставлялись широкие права: действовать «бесстрашно, за прибыли ожидать его государевы милости и в том приборе никакого себе опасения не держать, питухов не отгонять». Большинство целовальников ухитрялось не только грабить в кабаке народ, но обкрадывать и казну, укрывая свои прибыли. Народная ненависть к кабаку и к целовальникам возросла в этих условиях до того, что никакими наказаниями правительство не могло искоренить тайное корчемство. Даже под угрозой «сечь руки и ссылать в Сибирь» продолжали тайно курить вино и продавать его, лишь бы не итти в кабак, пускавший людей по миру. Протест против кабаков объединял тяглые классы, которые в XVII в. уже лишены были права курить вино дома. Цело

неправедны, пронырливы, скаредным рукам грязнение, костем ломание...», «гневу водворитель, человеконенавистниче, злыи учителю, злосмердение и злоневерие, священником омрачение, иноком посмех, простым людям нечестная смерть, злословны, неподобны...» Даже состояние пьяницы с похмелья вошло в эпитеты кабака: он «с похмелья великая стонота, очам отемнение, уму омрачение, рукам трясание...» В этих эпитетах сказалась вся народная ненависть к кабаку, к его устроителям, не обращавшим внимания на просьбы свести кабаки, к целовальникам, грабившим там народ, чтобы заслужить царскую милость прибылью «против прошлых лет». В них видна и картина полного разорения «питуха», которого, по приказу начальства, целовальник старался «не отводить от кабака», давая ему в долг «не по животом и промыслом». Разброса

наг и бос, борже спать повалился, а в нощи пробудился и слышах жену и детей, злословящих мя: ты пьешь и бражничаешь, а мы с голоду помираем». В крайне реалистических тонах рисуется этот пьяница, потерявший уже всякое чувство собственного достоинства: «Для ковша душу свою топиш, пьющему потакаешь, льстиш, вежлив ся твориш пред ним... пропоицу садиш и место ему одуваеш, чтоб ему сесть, седалища не изгрязнити, избу мятеш...» Пьяница умоляет целовальника поверить ему в долг: «Валяюся с похмелья, жадает ми душа пити... умилно к целовалнику вопию: помилуй мя похмельнаго, как будет хотя вдвое возми, не умори мене напрасно». Не получив ничего, пьяница готов итти на воровство: «в ноче... у пьяных мошны холостишь... прутье терпиш... на палатях смышляешь, как бы кого облупити». С горькой иронией авто

где вместо картины смерти праведника показан пьяница, которого из тюрьмы «ко злой смерти» ведут. Пародирование церковных песнопений проведено с большим уменьем, и оригиналы отдельных частей «Службы кабаку» узнаются без труда. Иногда автор близко повторяет начало церковной песни, продолжая свободно развивать затем свою тему, например: «Егда славнии человеци, в животех искуснии, в разуме за уныние хмелем обвеселяхуся, тогда егда во многие дни се твориша, питием омрачаху свои сущии разум...» (ср. церковную песнь: «Егда славнии ученицы на умовении вечери просвещахуся, тогда Июда злочестивый сребролюбия недугом омрачашеся...»). В других случаях автор сохраняет близость к оригиналу на протяжении всего текста; так поступает он чаще всего с общеизвестными молитвами, например: «Сподоби, господи, ве

что автор знал церковную службу по своей профессии. Вместе с тем ритмическая речь, фольклорные пословицы, живой образный язык выдают в нем человека, не оторвавшегося от народной среды. Скорее всего им был один из младших церковнослужителей, посещавших кабаки наравне с мирянами. Кабацкий быт он знает основательно и с особенным вниманием вспоминает пьянствующее духовенство, которое несет в кабак не только свое, но и церковное имущество: «поп и дьякон — скуфьи и шапки, однорятки и служебники; чернцы — манатьи, рясы, клобуки и свитки и вся вещи келейныя; дьячки — книги и переводы, и чернилы и всякое платье и бумажники... пономари — воск и свечи»; «сорокоустные деньги» также пропивают попы и в то же время «помышляют, коего бы мертвеца с зубов одрать», как бы «у мужиков во братчинах напиться», а

могла сложиться эта смелая сатира на кабак: для правительства он был в то время одним из главных источников дохода, для автора — «людем обнажение велие». Судебные порядки Русского государства, земельные тяжбы XVII в. подсказали содержание одной из самых популярных не только в XVII, но и в XVIII в. сатирических повестей, которая из рукописей перешла в лубочные издания и, наконец, в фольклорную сказку, — именно повести о Ерше Ершовиче. Пристрастный московский суд еще в XVI в. обличал Максим Грек. В XVII в. «злохитренные навыки» центральных учреждений распространились и на областное управление: не только приказный суд, но и областное воеводское управление славилось своим взяточничеством. Соединяя в своих руках военную власть, финансовое и полицейское управление с судом и расправой по

явлением, находим, например, в «записи», какую давали еще с XVI в. крестьяне, выбирая своих земских судей. Перечень обязанностей судьи в такой записи кончался характерным наказом: «ему, судье, судить и указ чинить безволокитно, посулов и поминков не брать, другу не дружить, недругу не мстить». Последние слова — несомненный отголосок судебной практики. Повесть о Ерше Ершовиче в старшей редакции обычно имеет заглавие — «Список с судного дела, как тягался лещ с ершем о Ростовском озере и о реках». Более двадцати сохранившихся вариантов повести — рукописных, лубочных и устных — распадаются на 4 редакции, которые показывают, с каким активным интересом относились читатели к этой сатире, изменяя сюжет и характеристики действующих лиц, делая ударение то на одних, то на других сторонах повествова

представляется скорее одним из тех деклассированных «гулящих людей», каких было немало на Московской Руси в XVII в. Среди них были посадские и крестьяне уходившие от тягла, были смелые и предприимчивые беглые холопы, побывавшие на военной службе, были и разорившиеся помещики. Судятся челобитчики, связанные, как и их свидетели, с Новгородской областью, поэтому в старшей редакции и судят их «новгородские судьи». Автор точно указывает, что Ивангород находится «в немецкой области», т. е. дело происходит после 1617 г., когда Ивангород надолго оказался оторванным от русских земель. Но суть сатиры — не в сюжете, а в характеристиках действующих лиц. Внешне обвинив как будто ерша, обидевшего «боярского сына» леща и «великого боярина» осетра, — автор не скрывает своего намерения представить в

повести. Но форма пародии и яркий реализм, окрашивающий все изложение, характерны для времени не ранее середины XVII в. К этому же периоду подводит и общее сатирическое настроение повести: в сюжете отразились запутанные земельные отношения, которые давали нередко повод к всевозможным насилиям и беззакониям, а попутно больно задет господствующий класс, представители которого — воевода и бояре-судьи — выведены смехотворными фигурами, а самый суд показан подкупным «посулами великими». Читатели еще в XVII в. усилили сатирический элемент в повести. В части текстов конец первоначальной редакции заменяется новым: ерш, выслушав приговор, обвиняет судей — «судили не по правде, судили по мзде», говорит он и уходит «в хворост». Этот благополучный для ерша исход введен читателями, которые расценил

за дураков исчисляете, и ни во что вменяете, того ради вы от своей спеси и глупого высокоумия и погибаете». Две позднейшие редакции повести подготовили переход ее в комическую сказку, какой она сделалась в устных пересказах. В ней появились рифмованные отрывки, прибауточная речь: «Ехал ершишко на осиновых дровнишках, и прошался ершишко в славное Ростовское озерышко» и т. д. Рядом с «судным делом» ерша с лещом, с начала XVIII в. в рукописных текстах известна рифмованная повестушка, которая изображает в шутливой форме поиски ерша после того, как он ушел от приговора суда. Эта повестушка вся построена на игре собственными именами людей, ищущих ерша, и созвучными этим именам словами, подобранными притом в рифму: «Шол Перша заложил вершу, пришол Богдан, да ерша ему бог дал, пришол Иван, ерш

ребенка, спавшего в люльке. Отец ребенка тоже пошел с ними к Шемяке со своим челобитьем. Проходили они все по мосту «над глубоким рвом». Убогий, думая, что «не быть ему живому от судьи Шемяки», бросился с моста, «хотя сам себя смерти предати», упал на больного старика, которого сын вез на салазках в баню, и зашиб его до смерти. Сын тоже пошел с ними к судье. Выслушав первого челобитчика, Шемяка предложил убогому ответить на обвинение в порче лошади. Он же вместо ответа показал камень, завернутый в платок; убогий поднял этот камень на дороге, размышляя, «как бы ему беды избыти». Судья принял показанное за «посул» и постановил, что лошадь должна оставаться у убогого, пока у нее не вырастет хвост. Выступил второй челобитчик; убогий снова показал судье свой узел, и судья «помысли, что ему от д

Элементы сатиры наслаивались на легенду постепенно, по мере сближения ее с условиями реальной действительности, и предание о мудром и неподкупном судье превратилось в конце концов в один из многих рассказов о корыстолюбии и пристрастии отдельных представителей судебной власти. Такие рассказы издавна существовали во всех литературах. Так, например, персидская редакция предания «о Кривосуде» (сложившаяся в XIII в.), изображая объективную справедливость приговоров, дает резко обличительную характеристику судьи. В рукописных сборниках конца XVII и XVIII вв. «Повесть о Шемякином суде» читается часто рядом с анекдотами и «смехотворными» повестями, полученными через польское посредство. Это обстоятельство и прямое указание одного из списков — «Шемякин суд выписано из полских книг» — дало пово

происходят в конкретной обстановке русского крестьянского хозяйства (дровни, подворотня, хомут, полати, зыбка, баня и т. д.). В сказке о двух братьях — богатом и бедном 1 — судья, к которому направляются все обиженные, назван «праведным»; здесь (как и в смоленском варианте) нет ни слова о камне, который судья принял за посул в повести, поэтому приговор ничем не опорочен. Этот сюжет в народной передаче ассоциировался с русскими сказками о двух братьях, наделенных разной долей (поэтому убогий и богатый — братья), о рождении у богача вымоленного сына, о работе в течение целого лета за одну меру ржи и т. д. Популярность сюжета повести о Шемякином Суде и замысел автора высмеять закон возмездия, диктующий приговор Судьи, а самого судью показать взяточником — легко объясняются из судебной п

лошади, на чем бы ему из лесу дров привезти» и т. п.) создало индивидуальный стиль повести; «истинным героем» ее, по мнению академика Н. Тихонравова, «остается убогий, изворотливый ум которого торжествует над случайностями житейскими, и над материальной силой богача, истцов и самого Шемяки-судьи». 1 При таком объяснении происхождения литературной повести о Шемякином суде выражение одного из списков ее — «выписано из польских книг» — следует понимать лишь в том смысле, что жанр этой небольшой повести напоминал писцу переводные новеллы, пришедшие к нам действительно «из польских книг». В сороковых годах XVII в. стольник Иван Бегичев называл в числе «баснословных повестей» — «смехотворное писмо» «о куре и о лисице». В рукописной традиции только с XVIII в. сохранилось «Сказание о куре

догматы, сколько практику и то пристрастие к формальной обрядовой стороне религии, которое к этому времени уже было характерным для официальной церковности. Рост такого критицизма происходил, возможно, не без влияния реформационных идей, проникавших в Русское государство через Литву. В XVII в. религиозное «вольномыслие», хотя и не в форме резко выраженных ересей, как у Феодосия Косого, Матвея Башкина, а позже у Хворостинина, но все же в форме более свободного отношения к вопросам обрядности, захватило целые группы населения и именно те, которые и политически были прогрессивными для своего, конечно, времени. Известно, например, как равнодушно отнеслись московские служилые круги к вопросу о перемене веры королевичем Владиславом, претендентом на московский престол. Упадок почтения к старой

повести, так же как и в замысле представить исповедника в образе лукавой лисицы. Этим приемом автор вскрывает глубокое противоречие между теорией, которую оба собеседника берут из одного церковного источника, и их житейской практикой, очень далекой от этой теории. Лисица, например, словами «святых отец» упрекает кура в многоженстве: «В правилех святых отец пишет: одна жена понять по закону, а другую понять для детей, а третью понять чрез закон прелюбодеяние». Кур оправдывается: «В бытиях пишет: земля стала и нача полнитися. Сице плодитеся и умножите землю. О сиротах и о вдовицах попечение имейте и пекитеся велми, то будете наследницы царствия небеснаго». Прямого отрицания исповеди и идеи аскетизма в повести нет, но показана фальшь представителей официального благочестия, которые толкуют св

убил рукою Ария треклятого»; наконец, Иоанну Богослову он повторил слова его же евангелия: «Друг друга любяй, а бог всех любит, а вы пришельца ненавидите, и вы меня ненавидите... либо руки своея отпишись, либо слова отопрись». И посрамленный Иоанн пускает, наконец, бражника в рай, где тот, сев «на лутчем месте», учит «святых отцов»: «...не умеете вы говорить с бражником, не токмо что с трезвым». Неуместное, с точки зрения церкви, толкование здесь эпизодов священной истории вызвало занесение повести о бражнике в список книг ложных, наряду с апокрифами. Аналогичное Повести о куре и лисице и Повести о бражнике пародирование церковно-богослужебного текста лежит в основе «Повести о крестьянском сыне» (сохранившейся в списке начала XVIII в.). Здесь насмешка над недоучившимся «крестьянским сыно

повторяющая повести-сатиры второй половины XVII в.: «жыть было весело, да исть нечево» (ср. в «Азбуке о голом и небогатом человеке»). Этот тип пародии-шутки, не соединенной с задачей общественной сатиры, напоминает многочисленные пародии, создававшиеся в духовных школах в XVIII—XIX вв. Критическое отношение к духовенству вызывалось не только формальным отношением его к религии, но и низким уровнем нравственности и невежеством многих его представителей. Авторитет официальной церкви к XVII в. был подорван в значительной мере внутренним разложением и упадком нравов среди духовенства. Сатирическая повесть второй половины XVII в. отозвалась и на эти темы. Невежество и взяточничество духовенства осмеяно в «Повести о попе Саве». Одним из самых больных вопросов церковного устроения во втор

разорения, его обучали двум-трем молитвам, которые он читал в присутствии епископа и получал посвящение. Безграмотные попы пьянствовали, «волочились по приказам», занимаясь сутяжничеством, вымогали деньги у пришлых сельских ставленников, доводя свою распущенность до того, что иногда даже церковная власть бывала вынуждена прибегнуть к карательным мерам: для таких попов, как и вообще для провинившихся церковнослужителей, на патриаршем дворе была своеобразная тюрьма, где, сидя на цепи, они сеяли муку для патриаршей «хлебни» (пекарни). «Сказание о попе Саве и о великой его славе» рисует корыстного московского попа, который обирает ставленников, присланных в Москву ставиться в духовный сан. Вместо того, чтобы учить их, он заставляет их «топить баню», «капусту поливать», доставать ему «винца» и

Монастырское пьянство в живой и образной картине показано в «Калязинской челобитной», где, в сущности, речь идет о том же, о чем писали в своих официальных донесениях и надзиратели за монастырским хозяйством. За пьянство и распущенность упрекали духовенство даже епископские грамоты, в которых можно найти бытовые картинки: «Игумены, черные и белые попы и дьяконы хмельным питием до пьянства упиваются, о церкви божией и о детях своих духовных не радеют, и всякое безчиние во всяких людях чинится: сделать заказ крепкий, чтоб игумены, черные и белые попы и дьяконы и старцы и черницы на кабак пить не ходили, и в мире до великого пьянства не упивались, и пьяные по улицам не валялись бы...» Церковное начальство, как видно, протестовало лишь против пьянства «в миру», молчаливо соглашаясь на скрытое

Автор пародии-челобитной наполнил обычную схему судебных челобитных описанием так умело схваченных моментов монастырской жизни, показал такие красочные типы, что «Калязинская челобитная» осталась надолго лучшим реалистическим изображением монастырского разгула. Пародируя челобитные, автор иронически передает жалобы монахов на «лихого» архимандрита, который наказывает пьяных монахов, у которого по их словам, «смыслу не стало: сухой хлеб жует, мед весь перекис, а он воду пьет, мыши с хлеба опухли, а мы с голоду мрем» и т. д. Мастерски, несколькими штрихами, нарисованы монастырские типы: «пономари- плуты», которые будят монахов после пьяной ночи, и для этого «ис колоколов много меди вызвонили, железные языки перебили, три доски исколотили»; «кривой Фалалей», который «с шелепом» у монастырск

При разнообразии сюжетов и их внешнего оформления, большинство сатир второй половины XVII в. объединяется в определенную группу памятников не только своим критическим отношением к феодально- крепостническому строю Русского государства, но и стилистическим выражением этого отношения. Пародирование старых литературных и нелитературных форм впервые получает в сатире XVII в. широкое применение: это был прием, служивший целям общественной сатиры. Выбор оригиналов для пародий не был случайным. Классическая для своего времени церковная литература (песнопения, акафист, паримийные чтения, жития), подкреплявшая веками феодальный строй и феодальное мировоззрение, в пародийном применении послужила борьбе с тем и другим. Челобитные и судные грамоты, изображавшие законные формы разрешения конфликтов

ершом звучит показание сельди на суде: «знают ево [ерша] на Москве на земском дворе ярышки кабацкие, у которого лучитца одна денга, и на ту денгу купит ерьшев много, половину съедят, а другую росплюют и собакам розмечют». Тоскливо сознается пьяница, как он «пришед домов, жену свою перебил, детей своих разгонял, суды все притоптал, не ис чего стало пити, ни ести, и купити нечем», и т. д. Литературная форма сатиры-пародии, созданная в XVII в. на основе старой литературной традиции и вызванная к жизни сложным комплексом исторических причин, нашла себе продолжение в разнообразных по темам сатирах-пародиях XVIII в.

Купить